Литературная газета.
Иван Солоневич:
«Крепостной режим искалечил Россию. Расцвет русской литературы совпадает с апогеем крепостного права: Пушкин и Гоголь принадлежат крепостному праву целиком. Тургенев, Достоевский и Толстой начали писать в пору этого апогея. Чехов и Бунин – оба по-разному – свидетельствовали о гибели общественного быта, построенного на крепостных спинах… Русская литература была великолепным отражением великого барского безделья».
***
«Дело русского крестьянина – дело маленькое, иногда и нищее. Но это есть дело. Оно требует знания людей и вещей, коров и климата, оно требует самостоятельных решений, и оно не допускает применения никаких дедуктивных методов, никакой философии. Любая отсебятина – и корова подохла, урожай погиб, мужик голодает. Это Бердяевы могут менять вехи, убеждения, богов и издателей, мужик этого не может. Бердяевская ошибка в предвидении не означает ничего – по крайней мере, в рассуждении гонорара. Мужицкая ошибка в предвидении означает голод. Поэтому мужик вынужден быть умнее Бердяевых. Поэтому же капитан промышленности вынужден быть умнее философов. Они сталкиваются с миром реальных вещей и реальных отношений – и каждая ошибка стоит потерь или разорения».
***
«Мистер Буллит (первый американский посол в СССР) пишет: «Русский народ является исключительно сильным народом с физической, умственной и эмоциональной точки зрения». То же говорю и я. Решительно то же говорят и самые голые факты русской истории: слабый народ не мог построить великой империи. Но со страниц великой русской литературы на вас смотрят лики бездельников».
***
читать дальше«Всякий зауряд-философ, пишущий или желающий писать о России, прежде всего кидается к великой русской литературе. Из великой русской литературы высовываются чахоточные безвольные интеллигенты. Американские корреспонденты с фронта Второй мировой войны писали о красноармейцах, которые с куском черствого хлеба в зубах и соломой под шинелями – для плавучести – переправлялись вплавь через полузамерзший Одер и из последних сил вели бои с остатками когда-то непобедимых гитлеровских армий. Для всякого разумного человека ясно: ни каратаевское непротивление злу, ни чеховское безволие, ни достоевская любовь к страданию – со всей этой эпопеей не совместимы никак.
В начале Второй мировой войны немцы писали об энергии таких динамических рас, как немцы и японцы, и о государственной и прочей пассивности русского народа. И я ставил вопрос: если это так, то как вы объясните и мне, и себе то обстоятельство, что пассивные русские люди – по тайге и тундрам – прошли десять тысяч верст от Москвы до Камчатки и Сахалина, а динамическая японская раса не ухитрилась переправиться через 50 верст Лаперузова пролива? Или почему семьсот лет германской колонизационной работы в Прибалтике дали в конечном счете один сплошной нуль? Или как это самый пассивный народ в Европе, русские, смог обзавестись 21 миллионом кв.км, а динамические немцы так и остались на своих 450000? Так что: или непротивление злу насилием, или 21 миллион кв.км. Или любовь к страданию – или народная война против Гитлера, Наполеона и прочих».
***
«Русская литературная психология абсолютно несовместима с основными фактами русской истории. И точно так же несовместима и «история русской общественной мысли». Кто-то врет: или история, или мысль…
Наша великая русская литература спровоцировала нас на революцию. Она же спровоцировала немцев на завоевание. В самом деле, почему же нет? «Тараканьи странствования», «бродячая монгольская кровь», любовь к страданию, отсутствие государственной идеи, Обломовы и Каратаевы – пустое место. Природа же, как известно, не терпит пустоты. Немцы и поперли: на пустое место, указанное им русской общественной мыслью.. Я думаю, точнее, я надеюсь, что мы, русские, от философии излечились навсегда. Немцы, я боюсь, не смогут излечиться никогда…
В медовые месяцы моего пребывания в Германии – перед самой войной – мне приходилось вести очень свирепые дискуссии с германскими экспертами по русским делам. И меня били, как хотели: литературой и философией. Один из очередных профессоров в конце очередного спора иронически развел руками: «Мы, следовательно, стоим перед такой дилеммой: или поверить всей русской литературе – и художественной, и политической, - или поверить герру Золоневичу. Позвольте нам все же предположить, что вся эта русская литература не наполнена одним только вздором». Я сказал: «Ну что ж, подождем конца войны». И профессор сказал: «Конечно, подождем конца войны». Мы подождали…»