М.Рольникайте. Я должна рассказать.
«Изредка темноту рассекают перекрестные полосы прожекторов. Скользят по небу, словно обыскивая его. Папа говорит, что они ищут вражеские самолеты. Я крепко зажмуриваю глаза и не смотрю на небо. Тогда совсем не чувствую, что война. Тепло. Как в обычную летнюю ночь. Правда, обычно я бы в такое время уже давно спала».
«Оккупанты повесили за ноги нескольких человек. Кто-то донес, что они пытались эвакуироваться в глубь Советского Союза, но не смогли и вернулись. А если дворник и на нас донесет?»
«В городе снова вывешивают приказы… Очевидно, в их проклятом гестапо сидит какой-то дьявол и специально придумывает для нас новые беды».
«Семьи советских офицеров заперли в двух домах по улице Субачяус и держат. Правда, неизвестно, что с ними будет дальше. Фашистов вообще не поймешь: во всем мире военнопленных не убивают, а они в Понарах расстреляли четыре тысячи».
«Все прячут у знакомых литовцев или поляков свои вещи: фашисты могут их тоже описать, как описали мебель. Тогда не на что будет жить"»
«Люди ищут работу, потому что работающие получат удостоверение с немецким орлом, и «хапуны» их не тронут. Многие уже работают на ремонте дорог, на аэродроме и еще где-то. Но оказывается, что это почти не помогает. Бандиты разрывают предъявленное удостоверение и все равно уводят. Как они своевольничают! А пожаловаться некому. И сопротивляться нельзя. Одна женщина не давала увести мужа. Ее застрелили на месте, у него на глазах…»
читать дальше«Сегоня 21 июля. Месяц с начала войны и мой день рождения. Мне 14 лет. Поздравляя и желая долгих лет, мама расплакалась. Сколько раз я слышала это обычное пожелание и ни разу не обратила внимания, какое оно значительное…»
«Нам запрещено ходить по тротуарам. Мы обязаны ходить по мостовой, придерживаясь правой стороны».
«Понемногу исчезает чувство временности. Гетто становится уже знакомым, почти своим. Ворота нашего гетто с внешней стороны «украшает» большая надпись: «Внимание! Еврейский квартал. Опасность заражения. Посторонним вход воспрещен».
«Йом-кипур. Старики постятся, молятся, просят божьей милости. Напрасный труд: если бы был бог, он бы не потерпел таких ужасов».
«Гестаповцы вывезли все более или менее ценные книги, а произведения советских авторов просто сожгли. Пригрозили, что часто будут проверять библиотеку. Если найдут «книгу коммунистического содержания», расстреляют не только персонал, но еще столько людей, сколько в этой книге страниц. Геттовская власть запретила держать в квартирах книги. Все обязаны сдать имеющиеся книги в библиотеку. Но когда в одной комнате живут несколько семей, читать книги почти немыслимо. А читать хочется! Хоть ненадолго забыть, где находишься».
«Второе гетто этой ночью совсем ликвидировали. Там было около 9 тысяч человек. Под утро недалеко от ворот нашего гетто нашли ползшую из того гетто роженицу. Не доползла, умерла, рожая на мостовой. А новорожденную, здоровую и кричащую, внесли в гетто. Назвали Геттой».
«Набожные люди уверяют, что земля не хочет принимать невинные жертвы и выбрасывает их назад. Поэтому из земли торчат руки… Но, как объяснила мама, все гораздо проще: большинство расстрелянных валятся в яму ранеными. Они задыхаются и распухают. Их очень много – слой земли, которым засыпаны ямы, лопается. Вот в трещинах и виднеются руки, ноги, головы. Поэтому теперь тела заливают негашеной известью».
«Получен приказ гебитскомиссариата: евреям запрещено рожать детей. Народ, обреченный на истребление, не должен рожать новое поколение».
«Работать на аэродроме – настоящее несчастье. Там есть страшный гитлеровец, для которого самое большое удовольствие – заставлять усталых и замерзших людей после работы до самой ночи ползать на животе по аэродрому».
«Вот и наступил новый, 1942-й год. Люди даже не поздравляют друг друга. Потому что этот год может быть нашим последним. Рассказывают, что Гитлер в своей новогодней речи по радио заявил, что в канун следующего нового года еврея уже можно будет увидеть только в музее в виде чучела. Если Гитлера не разобьют на фронте, он свои угрозы осуществит…»
«На днях соседка спросила Рувика, что он ест. А он, даже не моргнув, ответил: «Рукав от ночной сорочки».
«Теперь геттовская полиция тщательно проверяет в квартирах полки, кастрюли и шкафы. До сих пор тайники были необходимы для людей, теперь они нужны для пищи».
«Свои записки я тоже спрятала. Не дай бог, найдут – всех заберут. Мама говорит, что надо записывать не все. Советует выучить все самое важное наизусть, потому что, возможно, записи придется уничтожить. Она не намерена ради моих записей рисковать жизнью детей и нас самих. Да я и так помню все почти наизусть».
«Земля тяжело дышит: ее давят трупы невинных людей».
«На место Мурера назначен Китель, уже прославившийся своими зверствами, уничтоживший несколько гетто и рабочих лагерей. Выходит, что акции и жестокости Мурера были ничто по сравнению с тем, что нас ждет…»
«Сколько уже освобожденных городов! Но все они далеко от Вильнюа. Взрослые говорят, что здесь Красная Армия тоже может быть только через полгода, не раньше. Еще целых шесть месяцев… А может, даже больше. Нет, нет, не думать об этом! верить, только верить!»
«Слышали, что на вокзале вывешена надпись “Juden frei”. Это значит, что в городе больше нет евреев…»
«Стою у окна. Во дворе грязь. А весной здесь будет сухо. Будет белеть яблоневый цвет. От ветра лепестки будут шевелиться словно живые. А небо будет голубое-голубое. И бесконечно большое. Как хорошо было бы на него смотреть! Или приколоть к волосам цветочек. Я-то уж умела бы радоваться, если бы осталась в живых!»
«Раечка совсем замучила маму вопросами: нас погонят в Понары? А как – пешком или повезут на машинах? Может, все-таки повезут в лагерь? Куда мама хотела бы лучше – в Шяуляй или в Эстонию? А когда расстреливают – больно? Мама что-то отвечает сквозь слезы».
«Хлеб для всех получает старшая стола. Горбушки она дает по очереди (их хотят получить все, потому что они твердые и можно дольше жевать), а другие порции – по жребию».
«Выпал первый снег. Наконец-то нам выдали чулки. Правда, они не очень похожи на настоящие чулки. Это носки, большей частью мужские, разноцветные, к которым пришиты куски старых женских чулок или даже просто тряпки. Но когда на носу декабрь, приходится радоваться и таким».
«Когда-то так часто бывали оттепели, а теперь, как нарочно, изо дня в день безжалостный мороз. Колени синеют и больно горят. На поверке унтершарфюрер нарочно не спешит выйти, и мы должны стоять на таком морозе, даже не шевелясь. А если ему при пересчете покажется, что кто-то шевельнулся, он в наказание оставляет стоять на морозе до полуночи. В блоке теплее, спит много людей. А накрываться одеялом соседки Ганс не разрешает: надо «закаляться». Ночью приходит проверять, как мы спим. Найдя кого-нибудь под двумя одеялами – выгоняет голой во двор».
«Ганс придумал новый вид издевательства – «проветривание легких». Фабрики по воскресеньям не работают. Ганс заставляет с раннего утра маршировать по лагерю и петь. Особенно Ганс любит одну, специально для нас переделанную песню: «Мы были господами мира, теперь мы вши мира». Чем сильнее мороз, тем дольше Ганс заставляет маршировать».
«В субботу во время акции увезли 60 жертв – 41 ребенка и 19 пожилых женщин и мужчин».
«Лизе одна латышка на работе рассказала, что в Вильнюсе фашистов уже давно нет, только они не признаются. Неужели это правда? Неужели ни на одной вильнюсской улице нет гитлеровцев, и никто не задерживает, не гонит в Понары, можно идти куда хочешь, да еще без звезд и по тротуару? И в Понарах тихо… Если бы все встали из ям и вернулись в свои дома, могло бы показаться, что все это было только долгим, очень страшным сном. Но из Понар никто не вернется…»
«Сегодня нас регистрировали. Ганс уверяет, что приводят в порядок картотеку, потому что в последнее время в лагере произошло много изменений (так цинично они называют увоз на расстрел!), а в картотеках это не отмечено. Неясно, кто в лагере есть, кого нет. Так ли это?..
Предчувствие меня не обмануло. Во время вечерней поверки унтершарфюрер стал вызывать по списку. В нем были записаны только пожилые люди. Вызванных выстроили, сосчитали, и конвоиры вывели их за ворота… Нам велели заново выстроиться и выровняться для поверки. Мне пришлось перейти в соседний ряд, где всего несколько минут назад стояла одна рижанка – невысокая, седеющая, очень интеллигентной внешности. Остались только ее следы на песке. Но я должна была встать точно на то место, и не стало даже этого следа…»
«Вывезли много мужчин. Говорят, их погонят разминировать дороги и поля. Я спросила у своей соседки Рут, как это делается. Она только вздохнула и ничего не ответила. А Лиза мне объяснила, что несчастные просто должны будут идти по заминированному полю, пока не нарвутся на мину и не взлетят на воздух, разорванные на куски. Уму непостижимо, как это чудовищно!»
«Ганс нас трижды пересчитал и отрапортовал унтершарфюреру, что в лагере 520 заключенных. А вчера таким же тоном рапортовал, что в лагере 1300 заключенных».
«Утром принесли хлеб. Раздавать поленились, просто бросили. Одни поймали по несколько кусков, другие (в том числе, конечно, я) ничего».
«На днях одна женщина не выдержала и бросилась на проволочную ограду. Это единственный способ покончить жизнь самоубийством. Но женщину только сильно тряхнуло. Девушки предполагают, что постовой заметил и успел выключить ток. Узнав об этом, надзирательница сильно избила несчастную. Орала, что никто не имеет права так поступать: «Жизнь принадлежит господу богу!» А ведь осенью, когда мы работали в деревне, эта же надзирательница придумала такое воскресное «развлечение»: приходила после обеда вместе с другими надзирательницами, выбирала какую-нибудь женщину и толкала ее на ограду. Между собой они бились об заклад – с которого раза заключенная повиснет на проволоке мертвой (иногда от тока только начинало трясти и отбрасывало)».
«Ужасно грязно. Воды не дают. Умывальни закрыты. Не перестает мучить страшная жажда. Мы сосем грязный, вытоптанный снег. А ведь тут же вырыта яма, заменяющая туалет. Досок, чтобы ее закрыть не дают. Край скользкий. Одна женщина недавно упала в яму. Мы ее еле вытащили».
«Я начала опухать. Та сторона, на которой ночью лежу, отекает, заплывает глаз, до полудня не могу его открыть. А на ноги даже смотреть страшно: они так распухли, что еле влезают в те большие мужские башмаки, в которых я когда-то напихивала столько бумаги. Боюсь, что в какое-нибудь утро я их совсем не всуну в башмаки. Но не идти же босиком по снегу!»
«Одна женщина слышала, как один конвоир передал другому приказ унтершарфюрера не стрелять, даже если кто упадет, - выстрел может их выдать».
«Никто не обращает на меня внимания. Хватаясь за голову, протягивая вперед руки, женщины бегут, что-то крича. Спотыкаются об умерших, падают, но тут же встают и бегут из сарая. А я не могу встать. Рядом девушка не встает. Она мертва. Сейчас и я умру, если меня не поднимут. За сараем слышны мужские голоса Красноармейцы?! Я хочу туда! К ним! Как встать?!»
«Аптека. И та же чаша со змеей на вывеске. Парикмахерская. Даже та самая картинка в окне – красивый напомаженный мужчина улыбается прохожим… Когда-то Нора думала, что ночью это, наверное, выглядит странно – на улице никого нет, а он все равно улыбается. В темноту. И теперь он так же радостно смотрит на эти груды развалин напротив».
«Привычной дорогой мимо одинаковых серых развалин. Солнце отыскивает в них осколки стекла и заставляет сверкать. Наверное, чтобы здесь было не так мертво… Очень странно так идти – никуда и ни за чем…»
«- Немец пленный расчески за табак предлагает.
- Пусть ими чертям хвосты расчесывает. Прости господи!»
«- Трудно человеку жить одному. Очень трудно. Особенно, если у него уже была семья…»
«Каждый должен отработать на восстановлении города 90 часов, поэтому, пока еще не очень рано темнеет, работают почти до самого комендантского часа».
«- Берите гвозди. Бабоньки, кому гвозди? После Гитлера надо отстраиваться. Вернутся с фронта мужики, спасибо скажут, что заготовили. Покупайте гвозди. Пока еще война – недорого прошу!»
«- Зачем идти в школу? Чтобы знать, сколько А плюс Б в квадрате? Что из того, что моя мама кончила консерваторию, знала французский и немецкий языки. А тот, который ее угнал, может, еле умел расписаться. Но у него в руках был автомат. И это все! Автомат!»
«Потом Ядвига Стефановна «сбросила с себя пять десятков» и стала изображать, какие они были, молодые студентки учительской семинарии. Вздохнула – как жаль, что время проходит так безвозвратно. Но хорошо, что хоть было… И обязательно надо, чтобы у каждого человека это было: юность, учеба, экзамены, мечты, цель…»