Живые строки войны. История, Великая Отечественная, письма. Советская литература.
Про что: издание было задумано к тогдашнему юбилею Победы... Как здесь указано - в местных, региональных газетах публиковали обращения к гражданам, и люди стали присылать хранящиеся у них в семьях письма с фронта. От отцов, сыновей, мужей... от знакомых и даже незнакомых (бывали и такие случаи). Редакция сделала подборку самых ярких и выразительных писем и опубликовала в этом сборнике.
Издание хорошо оформлено. Каждое письмо (ну или подборка писем) идет под заголовком - ФИО, кто эти письма писал, звание, военная специальность. Сами письма... В завершение - информация, что потом стало с этим человеком... Если есть фотография, то тут же об этом сделано примечание. Сами фотографии вынесены в две вклейки из плотной бумаги. (очень хорошо, а то вот пока читала этого же издательства книжку про танковый корпус, то мне все время казалось, что написано про одних, а фотографии помещены вообще непонятно чьи... )
Да, я это все набрала в библиотеке, в краеведческом разделе. В отличие от ранее прочитанной книги "Говорят погибшие герои" - тут имеется нюанс. Там-то уже из самого названия понятно, что все эти люди, писавшие письма, погибли... А тут - может быть что угодно. Вот так читаешь подборку чьих-то писем, простые строчки к домашним, все такое - и не знаешь, что ты там увидишь в информационной справке. Или что человек погиб (где и когда), или что - он вернулся с войны и "сейчас работает там-то и тем-то". Параллельно еще удивляешься, что вот, оказывается, в моем детстве, в том 1980-м, все эти люди, фронтовики, были не только живы, но и продолжали спокойно трудиться... Ну, то есть, умом-то понимаешь, что это вполне нормально, но сейчас все равно звучит так странно...
И, к сожалению, так часто - слишком часто - по завершении писем идет строчка "погиб"... (особенно пронзительные случаи, когда - как сообщают - из одной семьи ушли на войну отец и три сына, и все они погибли... Или тот боец, который написал последнее письмо в конце мая 1945! сообщая, что был ранен в начале мая, оправиться от ран не может, умирает...)
Сейчас вот по каталогу нашей библиотеки посмотрела - указано, что этот сборник еще неоднократно переиздавался "с дополнениями". Хм. Надо будет посмотреть.
читать дальше
«30.07.41. Особенно, мама, не волнуйся. Я на фронт иду не умирать, а бить врага и защищать свою Родину».
«02.04.42. Пишу с фронта. Пишу по-фронтовому: сижу в окопе и пишу на лопатке. Фриц непрерывно летает над нами. Надоел уже».
«10-20.06.42. Пишу из Севастополя, так что можешь обо мне не беспокоиться. Каждый из нас, севастопольцев, знает, что назад нельзя делать ни шагу. Позади нас море, а поэтому все атаки немцев захлебываются. Подступы к городу залиты немецкой кровью.
Пишу тебе письмо на Большую землю с маленького клочка советской земли – из города-крепости черноморцев, который героически выдерживает бешеные натиски фашистских дивизий. Немцы рвутся к городу, желая взять его к 22 числу. Не выйдет! Не возьмут! Я, мама, немного постарел, но зато побрился и оставил усы. Они растут у меня светлые и мягкие. Обо мне не беспокойся и знай, что твой сын – моряк, гвардеец, севастополец отдал все, что мог, - здоровье, молодость, жизнь».
«27.12.43. Тамара мне показала твою открытку, в которой ты пишешь, что Шура погиб. Я не знаю, верить этому или нет… Ты, мама, надейся и жди. Ведь меня не было целый год. Год я был у смерти в лапах. Если бы тебе рассказать все, что я пережил, у тебя бы волосы поднялись от ужаса. И все-таки жив и здоров».
«14.07.42. Не хватает сна – дело наше такое. Был я на передовых. Ничего, нервы, оказывается, у меня здоровые».
«27.08.41. Ты, Арочка, спрашиваешь: участвую ли я в боях? А как же иначе? Затем и прибыл, чтобы драться и уничтожать фашистов».
«31.01.42. Проходим по тем местам, где были немецкие бандиты… Деревня кажется вымершей, если было 50-60 домов, то от нее осталось 6-10 домов, а то и совсем их нет».
«21.10.43. Я знаю, Арочка, ты никогда не была на реке Днепр. Красивая река. Пришлось немало побороться за нее, чтобы сейчас бить немчуру на правом берегу. После окончания войны мы с тобой постараемся посмотреть красоту этих мест».
«27.07.41. Относительно этого изверга Гитлера. Знайте, разобьем его так, что костей не соберет. Да разве может он советский народ поработить? Никогда этому не бывать! Когда не будет фашизма, то будем строить дальше наше великое государство. И будем жить, как еще никогда не жили. За меня не беспокойтесь, ну а если чего, так дешево жизнь не отдам».
«28.07.42. Что сказать о себе? Летаю вроде неплохо, посылают на самые ответственные задания. По количеству вылетов иду пока первым. Недавно спас машину: посадил на одно колесо без малейших поломок. Сейчас вспоминать о прошлом не очень легко. На войне мы теряли многих товарищей. Ведь авиаполка хватало максимум на три месяца боев, а самолета – в среднем на 50 боевых вылетов».
«12.10.41. Катенок, ты не волнуйся, будь крепкой большевичкой. Ведь за время войны может много встретиться горя и неприятностей. Если ты выработаешь в себе иммунитет, встретить твердо и прямо эти неприятности с первых дней, то их легче будет переносить в дальнейшем. Ведь патриотизм не только в том, чтобы на фронте стрелять, но и в том, чтобы без стонов, без паники, вооружившись волей, вынести тяготы войны».
«04.10.42. Мы еще не разучились смеяться, и это потому, что не утеряли уверенности в будущее, в свои силы. Ведь все знают, что победим мы. Но все же побеждать нужно скорее, ибо нельзя больше смотреть, как варварски разрушаются наши города, села, как хозяйничают враги на нашей земле. Однажды нам пришлось отходить. Я шел страшно расстроенный, ведь мы оставляли нашу землю. В поселке были встревоженные женщины, они глядели на нас как-то странно, я даже не могу определить этого взгляда. Я посмотрел назад, и сердце мое стало сжиматься, выдавливая слезы, тогда я для себя сказал: «Горит русская земля, пламенеет кровь и слезы русских людей…»
«01.12.42. Однажды мне пришлось не спать четверо суток ни одного часа, а потом много идти. Помню, я шел, а глаза смыкались. Я закрывал глаза и шел. Ко мне подошел командир. Мы шли обычным шагом. Он взял меня за ремень. Только почувствовал, что у меня есть опора, я тут же уснул на ходу. Шел и спал. Он что-то говорил, а я уж ничего не понимал. Только он отнял руку, я проснулся…»
«21.12.42. Я писал тебе, что в качестве подарка на твой день рождения было бы неплохо, если в этот день больше побьют фашистов. Так оно и вышло. Как раз в этот день сообщили, что на среднем течении Дона наши войска имели большой успех: 10 тысяч взяли в плен и более 20 тысяч убитыми остались на поле боя. Крепко, а? Погоди, это только цветики, а будут еще и ягодки, от которых немцам станет тошно».
«09.04.45. У нас весна. Солнце яркое, веселое, ободряющее. А до этого все время были дожди. У меня в землянке за сутки набиралось воды до 150 ведер».
«26.04.42. Да, мои дорогие, пережил я очень много. Стал седым, а мне только 28 лет».
«05.01.42. Мы сейчас дышим пороховым воздухом, т.е. горелым порохом снарядов и мин, а еще больше горелыми селами, которые ежедневно жгут фашисты».
«19.01.42. Выпуск наш оказался досрочным, потому что требуются радисты».
«27.05.42. Пропиши мне, где Анатолий. Мне его очень жаль, он еще молодой цветок. Шура, посадили в огороде, или нет? Сади больше овощей и табаку. Может, вернусь, то пригодится».
«21.12.43. Шура, вы обижаетесь, что редко пишу письма. Сама обстановка заставляет. Мы сейчас второй месяц в наступлении, каждый день делаем переходы по 40-50км».
«28.02.45. Письмо пишу на бумаге, которую прострелил фриц. Она была в полевой сумке, наглый фриц хотел убить меня, но попал в сумку. Нахожусь в разведке, ловим темными ночами фашистов. Правительство наградило меня медалью «За отвагу».
«декабрь 1941. Последние дни, начиная с 16-го никак не могли догнать немцев: удирает гад, только пятки блестят. По дороге грабит и жгет, если бы вы видели, сколько брошено машин! Это какое-то бешенство, деревни жгут полностью, остаются только угольки. Но не везде успевают поджигать».
«20.12.41. Я с 1 по 18 декабря непрерывно находился в боях и около десятка раз в атаках. Но я здоров, хотя имею простреленную шинель, сапоги».
«04.01.42. В сарай, где мы с фельдшером Рубейкиным оказывали первую помощь, вполз человек. На рукавах, на груди и полах шинели красным панцирем замерзла кровь, она обильно текла из носа, тут же превращаясь в красные сосульки. Я бросилась к нему, чтоб помочь сесть, и тут узнала своего друга, командира стрелковой рот Федю Кулешова. Ему всего 20 лет, и до войны он только что начал работать преподавателем математики. Говорить он не мог, а только царапал что-то на песке негнущимися пальцами. Пуля, войдя в левую щеку и выйдя в правую, выбила зубы и прошила язык. Федя потерял много крови. Сдерживая рыдания, я сняла шерстяной платок, укутала поверх повязки им голову Феди. Сняла несколько телогреек с мертвых бойцов, уложила Федю и еще трех раненых, отправила в санбат».
«17.02.45. Дали мне пушку, которую я увидел в первый раз. Это было на передовой. Приказали мне овладеть ею в самый короткий срок. Не прошло и десяти минут, как появились немецкие танки. Пришлось отбивать их атаку. Тут-то я весь и выложился. Теперь эту пушку знаю, как свои пять пальцев».
«январь 1942. О себе я могу сообщить, что я, так же, как и Вы, стараюсь сделать свое дело скоростными методами. Вы плавите сталь, а я истребляю фашистов».
«10.12.43. Ты спрашиваешь о моих друзьях. Они познаются здесь быстро, но ненадолго. Недавно подружился с одним, а его ранило осколком в бедро. Перевязал беднягу, а он плачет, как девчонка, когда отправлял. И снова нет близкого друга».
«08.11.42. Я знаю, Санек, тебе тяжело. Ведь у нас с тобой уже два дорогих сына погибли в боях за Родину. Если лягу и я, то прошу не плакать. Ведь это не позор, а слава».
«20.05.42. Очень хочется жить. Жить, дышать, ходить по земле, видеть небо над головой. Но не всякой жизнью хочу я жить, не на всякую жизнь согласен».
«08.03.44. Вчера меня с экипажем во время бомбежки вражеских позиций крепко «окрестили». Я отделался всех легче, парой ран: одна – в левое плечо (слепое ранение) и вторая на правой щеке. Из щеки осколки уже извлекли, а из руки нет. Пока буду носить с собой, как память. А вот штурману и стрелку крепко попало. У Николая сильно ноги побиты, а у Михаила ран десять на спине».
«03.07.44 Настроение – отличное, т.к. воюется хорошо, и фрицы бегут так, что и на самолете трудно их догнать».
«22.06.42. Я уже двадцать дней нахожусь на огневой, как на курорте. Здесь уже не слышно свиста пуль, а только далекую канонаду – результат нашей работы».
«24.07.43. Пусть запомнят фашистские главари, что невозможно покорить наш народ, так же как невозможно погасить солнце».
«09.09.42. К грохоту снарядов и писку пуль привык уже и чувствую себя хорошо, так как с хорошими товарищами везде хорошо. Сейчас вот сидим в танке и пишем – кто кому и в разные концы. Мама, меньше плачь и беспокойся обо мне. Я еще живой, а судьбу не переплачешь. 6 сентября был в таком переплете, что даже тошнило от хруста фрицевых костей под гусеницами, но вышли невредимые все четыре человека».
«04.12.42. Будучи раненым, пришлось проползти около километра по-пластунски, под градом пуль. Несмотря на холод, пока полз, снял с себя подшлемник, шинель, рукавицы и все побросал, ибо в это время было тяжело и жарко. Не бросил только гранаты. Их держал при себе, пока не выполз в безопасное место. А потом появились наши танки и отбили контратаку».
«24.03.43. Бытовые условия… Эх, да стоит ли о них писать! Земля, грязь, дождь, ветер, холод – вот наши спутники».
«15.08.43. Что такое передовая и тыл, если можно так выразиться, - это ад и рай».
«01.03.43. Сейчас ведем наступательный бой, как вся наша Красная Армия. И хотя немец цепляется и старается удержаться на нашей земле, ему цепляться приходится уже мертвыми руками».
«03.01.43 Был бы я одарен талантом писательства, я бы просто и безыскусно поведал тебе о тех страшных и в то же время восторженных днях, когда и земля и небо скорее напоминают ад, чем землю и небо».
«24.04.43. Когда я видел молодых женщин повешенных, я на миг представлял тебя, и мозг мой переставал работать, и только крови, немецкой проклятой крови хотелось мне».
«09.04.43. Смерть часто бывает очень близко. Но только не боясь ее, можно жить и защищать Родину».
«21.08.44. Битва здесь идет великая. За каждый вершок жестокий бой. Кругом подбитые танки, убитые люди. Немцы при отступлении порасстреляли много поляков. У некоторых отрезаны носы, на лбу вырезаны звезды».
«27.07.43. Ты бы посмотрела на поле боя после усердной работы нашей артиллерии! И жутко, и радостно – живого места нет, все изрыто. Пленные говорят, что за два года войны такого ада им видеть не приходилось».
«08.08.43. Воюю пока что нормально, но как бы хотелось отдохнуть хотя бы один-два часа, не слышать ни одного выстрела. Но если это бывает, то в это время, в эти 5-10 минут, становится неудобно для нервов, что-то ждешь, и после таких молчаний бывает такая канонада, что если вы не видели и не слышали, то не поверите».
«11.02.45. Вчера проехал по кладбищу машин немцев по дороге в 140км. Насмотрелся всего: кони, люди, барахло – все в куче, в грязи валяется. Немцы бросают все и бегут».
«24.08.44. Вышли к реке Прут. Писать некогда. Следите за продвижением 3-го Украинского фронта по газетам».
«10.12.43. Сейчас на фронте на правой стороне Днепра. Уходя, фрицы систематически оставляют от деревень кучи пепла и глины. Из живых существ остались только кошки. Правда, на левобережье большинство деревень цело и невредимо, так как фрицы так тикали, что побросали все и даже хлеб в снопах не успели спалить».
«25.02.45. Живу хорошо в квартире одного немецкого офицера, который даже не успел унести свое обмундирование и все остальное награбленное барахло. А все это награбленное есть наше и польское, материал еще сохранил наши, советские, печати. Чашки, кружки – все с нашими советскими марками, а часов у этого проклятого фашиста все равно как на часовой фабрике. В общем, они жили, эти звери, исключительно за счет нашей крови, крови славянских народов».
«23.07.44. Мне кажется, что это время изменило не только людей, но и все остальное. Сама жизнь заставила заглянуть в глубину ее и потребовала от множества приблизиться к ней вплотную и понять ее по-настоящему».
«04.09.44. Живем в окопах. Бои непрерывные. Сон теперь кажется чем-то вроде чуда. Погода отвратительная, вот уже несколько дней подряд льют дожди. В окопах – вода… Меня позавчера легко ранило осколком гранаты в правую ногу. Осколок пока не достали, но остаюсь в строю. Помните Павла Колосова, с которым я приезжал домой в последний раз? Его убило. Многих товарищей, с которыми я учился на курсах младших командиров, уже нет. Всего четверо осталось.
10.09.44. У нас такой ад – трудно представить. Бои длятся по несколько суток. Иногда делаешься как сумасшедший. Из нашего взвода осталось только шесть человек. Остальные ребята пали смертью храбрых. Командир взвода тоже убит..
22.09.44. Нас, уральцев, остается в строю все меньше – теперь только двое. Бои тяжелые.
24.09.44. Ты пишешь, кто у меня товарищи? Так знай: на фронте все – товарищи. Все обиды и ссоры здесь забываются».
«14.10.44. Я домой приеду, когда побываю в Берлине. Это самый короткий путь».
«29.09.44. Немцы говорили полякам, что они не пустят ни одного русского за реку Нарев. Но мы у них не спрашивались, пустят ли они нас – перешли ее, и все. Мы у них не спросим также и войти в ихнюю столицу Берлин».
«17.03.45. Был на пладцарме за Одером. Размеры плацдарма 2 на 3км. Мал еще наш плацдарм. С 16 по 20 февраля мы находились под беспрерывным артогнем и бомбежкой. А вдобавок немец каждую ночь открывал в верхнем течении Одера шлюзы, нас затопило водой. Но не тот русский народ, чтобы нас утопить! Я на радиостанции трое суток один держал связь и корректировал огонь батареи. Пришлось действовать одному, потому что второй номер ранен. Сейчас мы основательно держим плацдарм, немцу теперь берег Одера не увидеть».
«24.05.45. Спешу сообщить, что 1 мая меня тяжело ранило. На жизнь у меня шансов мало. Но я выполнил свой долг перед Родиной