Антипу надоело забавляться с доверчивым по-детски стариком, и он решил положить конец шутке:

- Ты, дед, дюже подумай, допрежь чем записываться в артисты...

- Тут и думать нечего,- самонадеянно заявил дед Щукарь.- Раз там даровая деньга идет, к зиме и я там буду. Эка трудность - добрых людей веселить и рассказывать им разные разности!

- Иной раз не захочешь любых денег...

- Это почему же такое? - насторожился Щукарь.

- Бьют их, этих артистов...

- Бью-у-ут? Кто же их бьет?

- Народ бьет, какой за билеты деньги платит.

- А за что бьют?

- Ну, не угодит артист каким-нибудь словом, не придется народу на вкус, или побаска его покажется скучной, вот и бьют.

- И... это самое... здорово бьют или так, просто шутейно, стращают?

- Какой там черт шутейно! Бьют иной раз так, что с представления сразу везут его, беднягу, в больницу, а иной раз и на кладбище. На моих глазах в старое время одному артисту в цирке ухо откусили и заднюю ногу пяткой наперед вывернули. Так и пошел домой, разнесчастный человек...

- Постой, погоди! Как это - заднюю ногу? Да он, что же, об четырех ногах был, что ли?

- Там всякие бывают... Там всяких для потехи держат. Но я тут ошибку понес, я хотел сказать: левую, переднюю, словом, левую ногу вывернули напрочь, так и пошел он задом наперед, и не поймешь, в какую сторону он шагает. То-то и орал, горемыка! На весь город слышно было! Гудел, как паровоз, у меня ажник волос на голове в дыбки подымался!

Щукарь долго, испытующе глядел в серьезное и даже помрачневшее, очевидно, от неприятных воспоминаний, лицо Антипа, под конец уверовал в подлинность сказанного и негодующе спросил:

- А где же полиция была, язви ее в душу?! Чего же она глядела на такое пришествие?

- Полиция сама участвовала в битье. Я сам видал, как полицейский в левой руке свисток держит, свистит в него, а правой артиста по шее ссланивает.

- Это, Антипушка, при царе так могло быть, а при советской власти милиции драться не положено.

- Обыкновенных граждан милиция, конечно, не трогает, а артистов все равно бьет, ей это разрешается. Так заведено спокон веков, тут уж ничего не поделаешь.

Дед Щукарь подозрительно сощурил глаз:

- Брешешь ты, чертов Грач! Что-то я тебе веры никак не даю... Ну, откуда ты можешь знать, что и зараз артистам выволочку делают? В городах ты тридцать лет не был, дальше хутора и носа не кажешь, откуда ты все могешь знать?

- У меня же родной племянник в Новочеркасском живет, он и сообщает в письмах про городскую жизню,- заверил Антип.

- Разве что племянник...- снова заколебался дед Щукарь и тяжело завздыхал, посумрачнел лицом.- Вот какая закавычка, Антипушка... Оказывается, рысковая это штука, артистом быть... И на самом деле - ежели там до смертоубивства доходит народ, то это мне вовсе ни к чему. К едрене-фене с такой веселой жизней!

- Вот я тебя, на всякий случай, и упреждаю. Ты сначала посоветуйся со старухой, а тогда уже и устраивайся.

- Старуха тут ни при чем,- сухо ответил дед Щукарь.- Не ей же в случае чего будут бока мять. Чего же я с ней буду советоваться?

- Тогда решай сам.- Антип поднялся с земли, затоптал цигарку.

- Мне спешить некуда, до зимы ишо далеко, да, признаться, и жеребцов бросать жалко, и старуха одна заскучает… Нет, Антипушка, пущай, видно, артисты эти без меня обходятся. Будь они прокляты, эти легкие заработки! Да и не такие уж они легкие, ежели всурьез подумать. Ежели тебя каждый день будут молотить чем попадя, а милиция вместо того, чтобы заступиться, сама будет кулаки на тебе пробовать,- покорнейше благодарю! Кушайте эти вареники сами! Меня сызмальства кто только не забижал! И гуси, и бугаи, и кобели, и чего только со мной не случалось. Даже до того дошло, что дитя подкинули. Это как, по-твоему, приятность? Да чтобы меня на старости лет в артистах убили или какой-нибудь телесный член мне вывернули наоборот,- покорнейше благодарю! Не желаю, и все тут! Пойдем, Антипушка, лучше на собрание, там дело надежное, веселое, а артисты пущай сами про себя думают. Они, видать, все молодые, черти, здоровые. Их почем зря лупят, а они, небось, от этого только толстеют. А мое дело стариковское. Даром, что там харч богатый, а ежели меня как следует отдубасить разика два, то я и душу богу отдам. На черта же мне этот скоромный кусок нужен в таком разе? Эти дураки, какие бедных артистов бьют, у меня его из глотки живьем вынут. Не желаю быть в артистах, и больше ты меня не сманивай туда, черный дьявол, и не расстраивай окончательно и бесповоротно! Ты вот только что рассказал походя, как артисту ухо откусил какой-то безумный дурак, и как ему ногу вывернули, и как его били, а у меня уже и уши болят, и ноги ломит, и все кости ноют, будто меня самого били, кусали за уши и волочили, как хотели... Я на эти зверские рассказы ужасный нервный, все одно как контуженый. Так что ты иди, за-ради бога, пока один на собрание, а я трошки отдохну тут, успокою себя, настрою свои нервы, а тогда и пойду Дубцову отлуп давать. А зараз я не могу, Антипушка, выступать, у меня мелкая зыбь по спине идет и в коленях какое-то дрожание, какая-то трясучка, чума ее забери, встать твердо на ноги не позволяет...

Щукарь начал свертывать новую папироску. И на самом деле руки его дрожали, со свернутого желобком клочка газетной бумаги сыпался крупно покрошенный табак-самосад, лицо слезливо морщилось. Антип с притворной жалостью поглядел на старика:

- Не знал я, дедушка, что ты такой чувствительной души, а то бы я тебе не рассказывал про горькую жизнь артистов... Нет, дедок, не гож ты в артисты! Сиди на печке и не гоняйся за длинным рублем. Да и старуху тебе оставлять надолго негоже, пожалеть ее старость надо…

- То-то она возликует, когда скажу ей, что из-за нее я отказался ехать в артисты! Благодарностев мне от нее будет - несть конца!